Зовут Петром, непьющий, некурящий, подойдет, — спросил он Лизу

Зовут Петром, непьющий, некурящий, подойдет, — спросил он Лизу

Лиза подъехала к совхозной конторе, там толпились приезжие ребята, шоферы. Вышел, окруженный приезжими, заместитель директора Еремеев. Увидев Лизу, прокричал:

— Эй, Савельева, беги домой, встречай гостя!

— Какого еще гостя? — ответила Лиза глухо.— Ты мне, Еремеев, мозги не вкручивай!

Но сердце ее окатила тревожная радость.

— Захвати угощение!— невесть чему радуясь, закричал Еремеев.

Подойдя к калитке своего дома, Лиза увидела за оградой автомашину.

Она дернула дверь и в освещенной кухне увидела раздетого по пояс человека. Он согнулся под умывальником. Лиза деловито поздоровалась, бросила на стол сумку.

Человек обернул крепкую черноволосую голову. Лиза отвернулась, спросила нарочно спокойно, чтобы не выдать отчаянного стука сердца:

— Откуда прибыли?

Парень, добро улыбаясь, шагнул к ней:

— Прямо из Европы. Ленинградские. Здравствуйте, хозяюшка.

Лиза со страхом отвела глаза от его размашистых мокрых плеч, пожала влажную ладонь.

— Зовут Петром. Непьющий, некурящий. Подойдет? — спросил он серьезно, обегая ее веселыми глазами.

— Подойдет. Живите. Места хватит,— скупо улыбнулась Лиза, сняла кубанку и провела ладонью по прямым коротким волосам.

За чаем постоялец рассказал, что он коренной ленинградец. Сейчас работает шофером на заводе. Лиза слушала его сосредоточенно, будто он делал доклад, вдруг переспрашивала:

— В армии служили... Так, так.

Сидела она боком к гостю, опасаясь смотреть в его глаза, на крепкие руки, прихватившие папиросу, стеснялась своих рук на белой скатерти, больших, тяжелых, будто глиняных. Он беззаботно расспрашивал ее о совхозе, работе, вежливо удивлялся, когда узнал, что она главный зоотехник.

Разве могла она рассказать, как прожила здесь эти три года, как в первые месяцы робела перед Еремеевым. Был он человек вдовый, суматошный. На праздник, подвыпив, пригласил он Лизу на вальс и во время танца объяснился ей в любви, сделал предложение, а когда она отказала, всерьез обиделся:

— Овец ты жалеешь, Лизонька, а для меня жалостью не располагаешь! Ничего не попишешь,— ответила Лиза жестко.— Не гожусь я тебе в подруги, обойдешься.

— Век-то проходит,— вздыхал Еремеев горестно, добивался сочувствия.

— Каменное сердце у тебя, овечий доктор.

Ошибался недогадливый Еремеев.

В отпуск она ездила домой, в село за Волгой. Мать ее ни о чем не расспрашивала, только строго ощупала немигающими глазами, плоскую фигуру дочери. Старший брат, когда выпили, спросил:

— Замуж чего не выходишь, Лизавета?

— Иван-царевич не находится,— ответила Лиза насмешливо.

— Горда ты больно,— сказал брат насупленно, однако с одобрением.

Началась уборочная, началась жара. Работы было много. Лиза постояльца почти не видела. Уходила из дома раньше него. Он возил зерно на элеватор, возвращался ночью. Он один ужинал на кухне, проходил в свою комнату; по его тяжелым шагам она чувствовала, как он устал. Он валился на кровать, засыпал сразу.

Вечером Лиза вернулась домой раньше обычного. Долго отмывала руки. Надела синюю кофточку, давнишнюю, еще с институтских времен. Села к зеркалу. Лицо черствое, пропеченное, волосы торчат как стерня. Кому нужно такое чучело?

Она вымыла голову, долго взбивала волосы в модный овин, чертыхаясь шепотом от злости на себя, от стыда. Собралась и не знала, что теперь делать; накинула на голову платок, побежала в клуб, там на вечер было назначено собрание шоферов. В зале было полно народу. Лиза приподнялась на носках, разглядывая затылки, спины; ей показалось, что она узнала Петра. Тогда она успокоилась и пошла обратно — ждать его.

Она подошла к калитке, стояла, не могла отойти, говорила себе: «Дура, дура!»

Лиза села на крылечке. Сколько же можно ждать! Кого ждать? Ивана-царевича! Горда больно! Рядом ребята есть. От своих степных друзей нос воротишь! А люди уж над тобой смеются — засиделась в девках ветеринарша! Старик Абрам прочил за нее своего сына Михаила. Михаил считался завидным женихом. Слушался он ее беспрекословно, зачарованно ходил следом, будто ждал чуда,— такой она была недоступной, желанной. Только кивни ему, на руках будет носить!

У калитки кто-то завозился со щеколдой. Лиза вскочила, подошла. Петр почему-то не мог открыть.

— Что это вы? — спросила она насмешливо.

— Да вот... никак...— протянул он нараспев, она догадалась, что он выпивши.

Она помогла открыть, наткнулась руками на его пальцы. Пошли в дом рядом. Петр шагал слишком твердо и прямо.

— Гуляете. Так, так,— строго проговорила Лиза, с ужасом ощущая, что говорит совсем не то.

Они вошли в кухню. Лиза вдруг заговорила оживленно, весело, будто это ничего ей не стоило:

— Ну, умывайся, работник! Ужинать будем.

— Покорми, хозяйка! А то никакой заботы нет об жильце! — Он заговорил проворно, грубовато, и ему стало легко; он привык, что женщины разговаривают с ним таким ласковым покровительственным тоном.

— Три дня живу, хозяйки не вижу. Уж и забыл, какие у нее глаза.— Он вдруг быстро шагнул к ней, взял за руку и, усмехаясь, глядел в измученное лицо.

Она наклонила голову, потянула руку, попробовала заговорить строгим спасительным голосом:

— Ужинайте давайте,— но голос ее стих, она почувствовала озноб и горячую тяжесть в ногах.

Петр положил руки на ее худые плечи, притянул к себе.

Ночью, когда он заснул, Лиза поднялась и перебежала к себе в комнату, долго стояла у раскрытого окна, прижимая кулаки к груди.

В этот день она раньше вернулась домой, затопила печь, сама готовила ужин и все время слушала — не шумит ли машина около дома?

Его все не было, и она металась весь вечер, принималась читать, не понимала ни слова, садилась к зеркалу, поправляла прическу и со страхом разглядывала потресканные узкие губы, проклинала себя за то, что рано приехала. Совсем поздно легла в смертной тоске, повторяла себе, что все кончено, нет, все хорошо, он работает, занят...

Она проснулась, когда он пришел к ней...

Как-то раз, глядя, как она моет пол, он представил ее в модном платье, загорелую, стройную, с подведенными серыми глазами и обрадовался — до чего будет хороша девчонка.

Но подходило время отъезда. Лиза старалась не помнить, что скоро им уезжать.

Накануне отъезда вечером Петр в кухне налил себе водки и сказал с горечью:

— Уезжаем, уезжаем... Ничего не поделаешь!

Лиза хотела удержать его, он торопливо выпил, отошел от нее, сел.

Лиза села рядом, налила себе и ему.

— За нас.

— Ага. Да,— ответил он, быстро выпил и вдруг засуетился, достал блокнот.

— Адрес возьму,— сказал он развязно.— Письмишко напишу.

— Не то ты говоришь!— вспыхнув, сказала Лиза.

— Почему ж не то! — возразил он.— Адрес зафиксирую. Или не хочешь?

Лиза отвернулась, глухо сказала:

— Не то ты делаешь, Петр!

— То, не то! Что ты — судья? Я сам своей жизнью распоряжаюсь!

— Не то! — повторила Лиза упрямо.

— Не то! А где то? Душу ты мне всю вымотала! Не то, не так! Зачем все в принцип ставишь! Ну — жили, ну — любили, ну! — Он задохнулся пьяной злобой, но не осмелился глянуть ей в глаза.— Не понимаю я ничего. Адрес хочу твой.

Лиза подошла, уткнулась лицом ему в плечо:

— Знаешь ты адрес-то, чудак!

Она прижалась к нему со всей силой, хотела передать ему то неизмеримое, что разрывало ей сердце. Он погладил ее жалостливо, как кошку, она оттолкнула его руку.

— Жалеть меня не смей!

Он нахмурился, отвернулся.

Она ждала, чтобы он говорил, говорил ей сейчас что угодно,— даже самая чудовищная ложь была бы отрадой.

— Завтра рано вставать,— сказал Петр и, зевая, пошел в свою комнату.

Он заснул, тогда она пришла и долго сидела около него на кровати. Поднялась, вернулась на кухню. Медленно, будто руки вязли в смоле, убирала со стола, садилась и плакала. Вдруг решила, что завтра же утром подаст заявление об уходе, уволится и уедет вместе с ним. Лиза нашла бумагу, начала писать, но тут же разорвала.

Она разбудила Петра рано. Он молча стал собираться, долго чистил сапоги, долго умывался. Лиза потерянно ходила за ним, подавала мыло, полотенце.

Машина для шоферов стояла у конторы. Провожать отъезжающих пришли руководители совхоза. Шоферов благодарили, Лиза тоже сказала несколько слов, как официальное лицо. Машина ушла, и все потянулись по своим делам.

Лиза надела дождевик, выехала в двуколке в степь. Дорогу покрывали темные пятна дождевых капель. Лиза ехала медленно, не поднимая глаз на голые состриженные поля. Через час их поезд. До станции двадцать километров. Она откинула капюшон, поднялась и хлестнула жеребца. Жеребец, разозлясь, разгонисто выбрасывал ноги, тянул шею и шел все сильнее. «Увидеть, увидеть его еще раз, хоть умереть!»

Поезд еще стоял. Лиза остановила двуколку у станционного палисадника, швырнула вожжи на изгородь, пробежала на перрон. Где же, где он? Она торопливо пошла в конец поезда, отчаянно вглядываясь в каждую дверь. Лиза, раскрасневшись, сжимая плетку, которой не замечала, добежала до последнего вагона. Нет его, и ничего не разглядеть за мокрыми окнами.

Проводник последнего вагона глядел, глядел на Лизу да вдруг сказал:

— Садись скорей, родная, сейчас поедем!

У Лизы от слез перрон поплыл перед глазами, разом все оборвалось: кончено, кончено. Она побежала обратно и вдруг услышала шлепающие шаги за спиной, стремительно обернулась,— Петр, задыхаясь, подбегал к ней, блестя измученными глазами, без пиджака, в рубашке, растрепанный.

— Лиза, Лиза... Я вижу... ты... ты! — повторял он, постукивая зубами от волнения.

Поезд дернулся, и вагоны пошли мимо них, а он все трогал пальцами ее мокрые волосы на лбу. Лиза закрыла глаза и обняла его. Капюшон упал с головы, и дождь сек их обоих.

— Приезжай, приезжай! — крикнул Петр и бросился к подножке вагона.— Приезжай в Ленинград сразу же, сразу! — кричал он и махал рукой.

Лиза, опустив руку с плеткой, долго смотрела вслед поезду. У нее сжалось сердце: неужели начинается новая жизнь и пора прощаться со степью?

Она надвинула на голову капюшон и тихо пошла к станции...

Зовут Петром, непьющий, некурящий, подойдет, — спросил он Лизу